Журналистка Олеся Герасименко, бывший корреспондент русской службы BBC, продолжает разговаривать со сторонниками режима и теми, кто воююет сейчас в Украине. На встрече в Reforum Space Tbilisi она рассказала о настроениях в армии и о том, как искать там информантов, о рисках для журналистов в релокации. А также — как война размыла критерии качественной журналистики и почему она лично продолжает придерживаться правила двух источников, даже если один из них на стороне зла.
Меня волнуют три главных вопроса.
Первое — это безопасность. Первые полтора года всё было более-менее спокойно, а в ноябре 2023 года меня начали вербовать. Анонимы звонили с заблокированных номеров и представлялись: «люди из России, которые хотят наладить с вами связь». Призывали вернуться в Россию, обещали устроить меня на работу к Соловьёву. Было ощущение, что они меня с кем-то путают.
Я пыталась узнать, кто звонит, долго думала, что это розыгрыш. Но потом они стали звонить чаще и подчёркивать, что знают мой адрес квартиры в Риге, школу, куда ходит моя дочь… Потом перестали, но через какое-то время в личку пришли боты, начали писать, что у меня «уголовка» за комментарии на «Дожде» (что неправда), что «вот, ты допрыгалась, надо было соглашаться».
Вечером в тот день, когда я увольнялась с BBC, в рижском пабе в нас бросили гранату. Она была учебная, но меня оглушило. Полиция обещала разобраться, задержала этих людей, но имён нам не дала. Их отпустили без опознания и ничего не стали расследовать, отговорившись тем, что произошёл бытовой конфликт.
Что с таким делать, я не знаю.
Вторая проблема — размытие критериев в журналистике. В частности, тех, что про объективность и работу с источниками.
Главное правило фактчека — три, хотя бы два источника на каждый факт в вашем тексте. С началом войны это правило перестало соблюдаться. Я сама редактор и автор старой школы: мы такое не выпускаем, я сама себе не разрешаю такое писать. Но в войну это начали делать все коллеги, даже те, кто полностью разделяет мою точку зрения. Периодически я сама хочу этому поддаться. В BBC придумали такую формулу на время войны: даже в сводках они прямо говорят, что в условиях военных действий им не представляется возможным получить второе подтверждение. Или пишут «Перепроверьте эти данные».
Я понимаю корпорацию, не ставить новости тоже нельзя. Я спрашивала на журналистских мероприятиях: что вы делаете, вы отменили у себя правило двух источников? Про новые СМИ вообще говорить не стоит, про телеграм-каналы — тем более. Я не придумала пока решения, кроме того, чтобы пытаться держать личную планку. Это сложно, это обидно: несколько раз я могла опубликовать материал гораздо раньше, но не стала, потому что было только одно подтверждение, одна бумажка или один разговор. Но коллеги не смущаясь, публиковали, опережая меня. В итоге у них — просмотры, у нас — ничего. И я оказываюсь автором, который ничего не выпускает. В общем, драма на драме.
Как вообще в условиях военных действий искать второй источник, если с тобой с фронта мало кто соглашается говорить? Одного собеседника я попросила дать мой номер всем в бригаде, про кого известно, что они скептически относятся к войне. Сработало, написали два человека. Мне нужно было просто «да» или «нет» от них получить, и пришлось использовать чуть ли не азбуку Морзе — не пишите ничего, если «нет», пришлите смайлик, если «да».
Очень сложно разговаривать с военными, и с ними мало кто общается. Я никогда не скрываю, откуда я. Всегда говорю, что я против насилия. Говорю, что я фрилансер и выпущу вашу новость в русскоязычном медиа. На этом этапе 70% прекращают общаться: спасибо, до свидания, я о своих проблемах расскажу Соловьёву. Ну, рассказывайте… Те, кто остаётся разговаривать — это те, у кого уже есть вопросы. И вот с ними получается. Но всё равно ты не можешь им сказать: пришлите мне списки тех, кто сбежал. Нужно выстроить доверие. А потом ты не можешь уже этого человека проклинать, говорить ему «как ты мог?».
Хотя вопрос «почему вы убиваете и понимаете ли вы, что убиваете?» я обязательно задаю. Люди нормально на него отвечают. В 90% случаев они действительно не видят врага, узнают о своих же убитых из телеграм-каналов, как и мы. 80% говорят: «я об этом не думаю, я просто на кнопку нажимаю (я просто наводчик, оператор танка)». Или «беспилотники просто показывают». — «Что они показывают?» — «Ну вот лодка плывет». — «Ну и?» — Молчит.
Там нет никакой идеологии, они совершенно не пропутинцы. Это люди, у которых два, три, пять кредитов. Война для них источник дохода и возможность эти кредиты выплачивать (тем более Путин снял для военных проценты со всех потребительских кредитов). Многие коллеги упрекают: вот, ты с ними разговариваешь, это зашквар! Да, разговариваю, а что ещё делать?
У меня было четыре классных контакта. Их несколько недель не было на связи, а потом в их телеграм пришли люди с вопросом, кто я такая. Я поняла, что телефон теперь у кого-то другого, представилась знакомой девушкой. Спросила, что случилось, — оказалось, что человек в плену. И так со всеми четырьмя аккаунтами; всех четверых взяли в плен. Они же идут на задание без телефона, телефон оставляют в части. У меня есть идея, что они в плен сдались, потому что очень откровенно говорили мне, что им тут нечего делать, тут кошмар. Я спрашивала, что вы там делаете, убегайте – и они мне рассказывали про кордоны, про то, что их расстреляют. Возможно, это был осознанный шаг. Невозможно взять в плен сразу четверых, в разных бригадах.
Почти все говорят, что их обманули. «Мы хотели контракт, но – охранять». «Мы хотели контракт, но я думал, что буду работать поваром. А теперь я тут, на передовой. Как это случилось?» Не то чтобы у меня много сочувствия к этому, контракт — значит, за деньги, а за деньги — это осознанно. И если бы было возможно их отправлять в отпуск раз в два месяца, они вообще бы мне никогда не написали. Но они попали в один из самых страшных штурмов, который длится до сих пор (хотя Шойгу и сказал, что Крынки взяты). Как и люди под Авдеевкой, они начали меняться. Начали думать не только про контракт. Но при этом мало кто говорит «мне жаль, я не хочу убивать людей».
У меня есть контакт 20 лет, ребёнок. Предыдущие три года играл в видеоигры, сейчас он оператор дрона, и для него вообще ничего не изменилось. У него ощущение, что он в игровой реальности. Только депрессия началась, а так всё то же самое.
Третья тема — общение с людьми, с аудиторией внутри страны.
Есть один судебный пристав в Свердловске, которому я каждую свою заметку копирую в Google Docs и отправляю, потому что он очень хочет их читать, но совершенно не готов платить за VPN. Похоже на самиздат: у него есть 20–30 людей, которым он рассылает эти материалы. Когда меня спрашивают, как работать с аудиторией в России, я отвечаю: пожалуйста, Google Docs ещё не запрещен. Газету «Искра» практически делаем.
Я люблю разговаривать с теми, кто поддерживает текущую политику и войну, и считаю, что это самое важное, что сейчас нужно делать. Не ссориться, а пытаться понять и выслушать. Другой вопрос, что в эфиры к нам такие люди не ходят.
Один из ближайших мне людей сказал: ты здесь не сможешь, не думай даже, а для меня это как дождь. Ну, дождь идёт всё время, что с этим сделаешь? И захотелось дать в морду, потому что человек максимально не провластный. Но я прекрасно его поняла. У него отношения, у него ипотека. И что, блокировать всех, с ними не разговаривать?